Михаил Булгаков МАСТЕР И МАРГАРИТА

Михаил Булгаков  МАСТЕР И МАРГАРИТА»

Мы уже упоминали, что, возможно, именно с Владимира Нарбута Михаил Булгаков писал своего Воланда. Во всяком случае, видевшие выступления поэта современники были в этом более чем уверены. Нет, Нарбут не развлекал публику в варьете, не дарил дамам исчезающие позже платья и уж точно не путешествовал в компании огромного кота Бегемота. Тем не менее его выступления напоминали сеансы черной магии. Нарбут раскачивался в такт слышной ему одному мелодии, произнося поэтические строки с таким видом, будто бы проклинал все живое.

Кроме того, он был хром, как дьявол, с ампутированной левой кистью и бритым наголо черепом.

Владимир Иванович Нарбут (1888-1938) принадлежал к старинному княжескому роду с литовскими корнями. Учился в Глуховской классической гимназии, которую окончил с золотой медалью. Рано охромел, в 1906 г. из-за прогрессирующей болезни врачи ему ампутировали пятку на правой ноге. Поступил в Петербургский университет сначала на математическое отделение, затем на отделение восточных языков и под занавес – на филологическое. Последнего курса не окончил.

В 1908 г. стал печататься, с 1911 г. увлекся только зарождающимся акмеизмом, на этой почве сошелся с А. Ахматовой и Н. Гумилевым. В 1912 г., благодаря все тому же Гумилеву, Нарбут присоединился к пятимесячной этнографической экспедиции в Сомали и Абиссинию – не из-за любви к древностям, а просто появилось опасение, что его могут арестовать за только что вышедший сборник «Аллилуиа».

Все получилось лучше не придумать, Нарбут вернулся как раз к амнистии по случаю 300-летия дома Романовых, так что сидеть не пришлось.

Издавал и редактировал «Новый журнал для всех», но если в качестве редактора он был хорош, бухгалтер из «Воланда» не получился, так что через два месяца ему пришлось продавать права на журнал, после чего Нарбут уехал на Родину. В годы

Первой мировой войны время от времени печатался в столичной и местной периодике.

В 1917 г. Нарбут примкнул к левым эсерам, но выказывал симпатии к методам большевиков. Вскоре он перейдет в эту партию. В январе 1918 г. семья Нарбута в своем доме подверглась нападению отряда красных «партизан», которые как раз громили «помещиков и офицеров». Было известно, что его брат Сергей, офицер, недавно вернулся с фронта. Брата расстреляли прямо во дворе, пытавшийся спасти его Владимир Нарбут получил четыре пулевые раны, после чего в местной больнице нашему герою пришлось ампутировать кисть левой руки. Возможно, ему бы даже не дали вылечиться и просто добили на больничной койке, но неожиданно кто-то сообщил, что Нарбут большевик. После чего поэту принесли извинения, которые не могли оживить брата или магическим путем прирастить новую руку. Впрочем, не добили – уже считай, повезло.

Далее Нарбут организовывал в Воронеже большевистские газеты, издавал журналы «Сирена», «Зори», «Красный офицер», «Солнце труда».

Был арестован контрразведкой белых при попытке покинуть территорию, занятую армией. Обвинялся как коммунистический редактор и член Воронежского губисполкома, на что ответил, что сотрудничал с большевиками только потому, что боялся, что иначе его просто убьют. Показания сохранились и после уже использовались красными на суде против Нарбута.

Организовывал окна РОСТА в Одессе, редактировал журналы «Лава» и «Облава»; подружился с Э. Багрицким, Ю. Олешей, В. Катаевым. Кстати, общение с последним превратило Нарбута в прототип «колченогого» в романе «Алмазный мой венец». «Едучи впоследствии с колченогим в одном железнодорожном вагоне по пути из Одессы в Харьков, куда нас перебрасывали для усиления харьковского агитпрома, я слышал такую беседу колченогого с одним весьма высокопарным поэтом-классиком (Шенгели. – Ю. А.).  Они стояли в коридоре и обсуждали бегущий мимо них довольно скучный новороссийский пейзаж.

Поэт-классик, носивший пушкинские бакенбарды, некоторое время смотрел в окно и наконец произнес свой приговор пейзажу, подыскав для него красивое емкое слово, несколько торжественное:

– Всхолмления!..

На что колченогий сказал:

– Ото… ото… скудоумная местность».

Далее Нарбут основал и возглавил издательство «Земля и фабрика» (ЗиФ) и ежемесячник «Тридцать дней». В 1924-1927 гг. – заместитель заведующего Отдела печати при ЦК ВКП(б), в 1927-1928 гг. – один из руководителей ВАПП.

Но тут неожиданно всплыли протоколы его допросов у белых. В 1928 г. его исключили из партии за сокрытие обстоятельств, связанных с его пребыванием на юге во время Гражданской войны, и уволили со всех редакционных постов. Жил литературной поденщиной. В 1933 г. вернулся к поэзии.

26 октября 1936 г. арестован НКВД, причислен следствием к членам «группы украинских националистов – литературных работников», которая якобы занималась антисоветской агитацией. Осужден на пять лет лишения свободы. Осенью Нарбута этапировали в пересыльный лагерь под Владивостоком, а в ноябре – в Магадан. Тут он снова угодил под суд, на этот раз за контрреволюционный саботаж. 14 апреля Нарбута расстреляли в карантинно-пересыльном пункте № 2 треста «Дальстрой».

Тем не менее появилась легенда, будто бы Нарбута утопили на барже вместе с другими зэками-инвалидами в Нагаевской бухте.

Вторым прототипом Воланда, возможно – Роберт (Роберто) Людвигович Бартини (настоящее имя – Роберто Орос ди Бартини 14 мая 1897, Фиуме, Австро-Венгрия – 6 декабря 1974, Москва). Бартини – итальянская аристократическая семья, отец Роберта имел наследственный титул барона. Тем не менее Бартини прославился как убежденный коммунист, уехавший из фашистской Италии в СССР, где стал известным авиаконструктором. Впрочем, слово «известный» мало подходит человеку, большую часть жизни проведшему под грифом «секретно». Но давайте обо всем по порядку.

Согласно официальной версии, Роберто – сын садовника, которого однажды увидела жена барона Лодовико Ороса ди Бартини, вице-губернатора Фиуме (ныне – г. Риека в Хорватии) и решила взять на воспитание. Мальчику в ту пору исполнилось три года. На самом деле, все было спланировано заранее, Роберто – побочный сын барона и его любовницы, мальчика специально подбросили садовнику, чтобы рано или поздно малютка попался на глаза бездетной баронессы[1].

В 1912 г., будучи гимназистом, Роберто увидел в Фиуме демонстрационные полеты русского авиатора Харитона Славороссова. После этого мальчик твердо решил стать авиаконструктором. Бартини владел несколькими европейскими языками, в 1916 г. окончил офицерскую школу, после чего отправлен на Восточный фронт и в ходе Брусиловского прорыва пленен в числе 417 тысяч солдат и офицеров центральных держав. Находился в лагере для пленных под Хабаровском, где, как предполагается, впервые встретился с большевиками.

В 1920 г. Роберто вернулся в Италию, но не для того, чтобы делать карьеру чиновника или тратить отцовские деньги. Роберто отправляется на миланский завод «Изотта-Фраскини», где работает сначала разнорабочим, затем разметчиком, шофером, в то же время сдает экстерном экзамены в авиационное отделение Миланского политехнического института и в результате уже в 1921 г. получает диплом авиационного инженера. С того же года – член Итальянской коммунистической партии (ИКП), которой после смерти отца он и передал все свое наследство (10 млн долларов).

Как бывший фронтовик Бартини поставлен в охрану руководителей коммунистической партии от фашистов. Группа Бартини также опекала советскую делегацию во главе с наркомом иностранных дел Г.В. Чичериным на Генуэзской конференции 1922 г.

После фашистского переворота в 1922 г. Бартини направлен партией в Советский Союз. Так что с 1923 г. он живет в СССР.

Работал на Научно-опытном аэродроме ВВС (ныне – Чкаловский, ранее – Ходынское летное поле) лаборантом-фото-граммистом, экспертом технического бюро и одновременно военным летчиком. С сентября 1928 г., после ареста Д.П. Григоровича, возглавил экспериментальную группу ОПО-3 ЦКБ по проектированию гидросамолетов в Севастополе, вначале работает инженером-механиком авиаминоносной эскадры, затем старшим инспектором по эксплуатации материальной части, то есть боевых самолетов, после чего получил «ромбы» комбрига (ныне не существующее звание, между полковником и генерал-майором). С 1929 г. назначен начальником отдела морского опытного самолетостроения, а в 1930 г. его уволили из ЦКБ за подачу в ЦК ВКП(б) докладной записки о бесперспективности создания объединения, подобного ЦКБ; в том же году Бартини становится начальником вооружений РККА и после главным конструктором СНИИ (завод № 240) ГВФ (Гражданского воздушного флота).

В 1932 г. в СНИИ начаты проектные работы по самолету «Сталь-6», на котором в 1933 г. установлен мировой рекорд скорости – 420 км/ч. Осенью 1935 г. создан 12-местный пассажирский самолет «Сталь-7» с крылом «обратная чайка». В 1936 г. самолет представлялся на Международной выставке в Париже, а в августе 1939 г. на нем установлен международный рекорд скорости на дистанции 5000 км – 405 км/ч.

На базе этого самолета по проекту Бартини создавался дальний бомбардировщик ДБ-240 (позже классифицирован как Ер-2), в связи с арестом Бартини разработку которого завершил главный конструктор В.Г. Ермолаев. Самолет назвали по его имени.

14 февраля 1938 г. Роберт Бартини арестован НКВД по обвинению в связях с «врагом народа» Тухачевским, а также в шпионаже в пользу Муссолини. Последнее обвинение вообще абсурдно, Бартини уехал из Италии, после того как к власти пришли фашисты. Итальянца судил суд «тройки» и приговорил к 10 годам лишения свободы. Оказавшись в заключении, Бартини сразу же попал в «шарашку» ЦКБ-29, где работал до 1947 г. (с сентября 1946 г. – по совместительству с должностью главного конструктора ОКБ-86 МВД). Бартини принимал участие в работе над бомбардировщиком Ту-2 под руководством А.Н. Туполева, также находившегося в заключении. Туполев попросил перевести Бартини в группу заключенного Д.Л. Томашевича («бюро 101»), где проектировали истребитель. Бартини был счастлив хотя бы ценой потери свободы продолжать заниматься любимым делом, но в результате в 1941 г. всю группу Туполева освободили, он же остался в заключении вместе с Томашевичем до конца войны.

В 1944-1946 гг. Бартини строит транспортные самолеты. Итальянца освободили только после смерти Сталина, в 1956 г. – реабилитировали.

Бартини уже трудился над большим самолетом-амфибией вертикального взлета и посадки, который позволил бы охватить транспортными операциями большую часть поверхности Земли, включая вечные льды и пустыни, моря и океаны.

В 1967 г. нашего героя наградили орденом Ленина. «Бартини сделал доклад в сентябре 1974 года, в котором он предложил авианосцы на подводных крыльях. На скоростях 600-700 км/ч шел авианосец, так что самолет мог садиться без гашения скорости. Когда Бартини сделал свой доклад, то Алексеев из Сормова отказался делать свой доклад, сославшись на то, что его доклад хуже», – вспоминал о нем П.Г. Кузнецов[2].

Так почему мы называем Бартини Воландом? Во-первых, посмотрите на его портрет и сравните с описанием Воланда, который дает Булгаков: «Он был в дорогом сером костюме, в заграничных, в цвет костюма, туфлях. Серый берет он лихо заломил на ухо, под мышкой нес трость с черным набалдашником в виде головы пуделя. По виду – лет сорока с лишним. Рот какой-то кривой. Выбрит гладко. Брюнет. Правый глаз черный, левый почему-то зеленый. Брови черные, но одна выше другой. Словом – иностранец».

В «шарашках», правда, заключенный Бартини выглядел совсем по-другому. Он носил обувь с деревянными подошвами, которые гремели по железным лестницам, оповещая всех и каждого о его приближении, на шее вместо шарфа итальянский барон и бывший миллионер носил вафельное полотенце, и, разумеется, на голове – старый берет, или шапочку, надетую, как берет.

Булгаков познакомился с Бартини, возможно, сразу после его приезда, когда Бартини предстал перед ним заграничным франтом. Природный аристократ, барон, красавец… добавьте к этому, ученый, работающий над какими-то сверхсекретными проектами… умеющий делать нечто такое, что современники даже не могут представить, обладающий оригинальным и свободным мышлением, – вот вам и модель для Воланда.

Полагаю, первым признал сходство Бартини с Воландом Н.В. Якубович в книге «Великий Бартини. „Воланд“ советской авиации», вышедшей в 2013 г. в издательстве «Эксмо».

Маргарита из романа «Мастер и Маргарита» также имела свой прототип – это Елена Сергеевна Шиловская (1893-1970), третья жена Булгакова.

В романе описана встреча Мастера и его дамы. Она произошла, когда Маргарита «повернула с Тверской в переулок» – это Большой Гнездниковский переулок, где действительно жила в ту пору Елена Сергеевна со своим мужем, генерал-лейтенантом Евгением Александровичем Шиловским.

«Действие романа „Мастер и Маргарита“ происходило в том районе Москвы, где жил синеглазый (Булгаков), и близость цирка, казино и ревю помогли ему смоделировать дьявольскую атмосферу его великого произведения. „Прямо-таки гофманиада!..“», – сообщает в романе «Алмазный мой венец» В. Катаев.

Елена Сергеевна Булгакова (в девичестве Нюренберг) родилась 2 ноября (21 октября) 1893 г. в Риге. Отец – учитель и время от времени писал статьи, которые публиковались в местных газетах. У Елены были сестра Ольга (1891-1948) и двое братьев – Александр (1890-1964) и Константин (1895-1944). Елена училась в Рижской Ломоносовской женской гимназии, откуда родители забрали ее домой, не дав доучиться. Так что Елене пришлось заниматься самообразованием.

Она мечтала стать актрисой знаменитого МХАТа, но после прослушивания взяли только ее сестру, а ей самой пришлось искать себе работу сначала в телеграфном агентстве, а затем она устроилась секретарем газеты «Известия».

В первый раз Елена вышла замуж в 1918 г. за сына известного трагического актера Мамонта Дальского (1865-1918) офицера Юрия Неелова. В 1919 г. он поступает в 16-ю армию, действовавшую в составе Западного фронта РККА, где его назначили адъютантом командарма Н.В. Сологуба. Там же начальником штаба был Евгений Александрович Шиловский. Елена и Евгений полюбили друг друга, она развелась с Нееловым и тут же снова вышла замуж. От этого брака у них родился сын Сергей (1926-1977).

Казалось бы, о чем еще мечтать: крупный советский военачальник, за ним можно жить как за каменной стеной, но в Елене уже проступают черты булгаковской Маргариты. Так и хочется повторить за Михаилом Афанасьевичем: «Боги, боги мои! Что же нужно было этой женщине?! Что нужно было этой женщине, в глазах которой всегда горел какой-то непонятный огонечек, что нужно было этой чуть косящей на один глаз ведьме, украсившей себя тогда весною мимозами? Не знаю. Мне неизвестно. Очевидно, она говорила правду, ей нужен был он, мастер, а вовсе не готический особняк, и не отдельный сад, и не деньги».

А вот отрывок из письма Елены сестре: «Иногда на меня находит такое настроение, что я не знаю, что со мной делается, я чувствую, что такая тихая семейная жизнь совсем не по мне. Ничего меня дома не интересует, мне хочется жизни, я не знаю, куда мне бежать, но очень хочется <…>. Во мне просыпается мое прежнее „я“ с любовью к жизни, к шуму, к людям, к встречам. <…> Я остаюсь одна со своими мыслями, выдумками, фантазиями, неистраченными силами. И я или (в плохом настроении) сажусь на диван и думаю, думаю без конца, или – когда солнце светит на улице и в моей душе – брожу одна по улицам».

«Это было в 29-м году в феврале, на масляную, – рассказывает Елена Сергеевна о своей первой встрече с Булгаковым. – Какие-то знакомые устроили блины. Ни я не хотела идти туда, ни Булгаков, который почему-то решил, что в этот дом он не будет ходить. Но получилось так, что эти люди сумели заинтересовать составом приглашенных и его, и меня. Ну, меня, конечно, его фамилия… В общем, мы встретились и были рядом. Это была быстрая, необычайно быстрая, во всяком случае, с моей стороны, любовь на всю жизнь».

«Сидели мы рядом, – писала в 1961 году Елена Сергеевна брату, – у меня развязались какие-то завязочки на рукаве <…> я  сказала, чтобы он завязал мне. И он потом уверял всегда, что тут и было колдовство, тут-то я его и привязала на всю жизнь». – Вот вам и ведьмовская сущность. «Тут же мы условились идти на следующий день на лыжах, – продолжает Елена Сергеевна. – И пошло. После лыж – генеральная „Блокады“, после этого – актерский клуб, где он играл с Маяковским на биллиарде… Словом, мы встречались каждый день и, наконец, я взмолилась и сказала, что никуда не пойду, хочу выспаться, и чтобы Миша не звонил мне сегодня. И легла рано, чуть ли не в 9 часов. Ночью (было около трех, как оказалось потом) Оленька, которая всего этого не одобряла, конечно, разбудила меня: иди, тебя твой Булгаков зовет к телефону. <…> Я подошла. „Оденьтесь и выйдите на крыльцо“, – загадочно сказал Миша и, не объясняя ничего, только повторял эти слова. Жил он в это время на Бол. Пироговской, а мы на Бол. Садовой, угол Мал. Бронной, в особнячке, видевшем Наполеона, с каминами, с кухней внизу, с круглыми окнами, затянутыми сиянием, словом, дело не в сиянии, а в том, что далеко друг от друга. А он повторяет – выходите на крыльцо. Под Оленьки-но ворчание я оделась <…> и вышла на крылечко. Луна светит страшно ярко, Миша белый в ее свете стоит у крыльца. Взял под руку и на все мои вопросы и смех – прикладывает палец ко рту и молчит… Ведет через улицу, приводит на Патриаршие пруды, доводит до одного дерева и говорит, показывая на скамейку: „Здесь они увидели его в первый раз“. И опять – палец у рта, опять молчание… Потом пришла весна, за ней лето, я поехала в Ессентуки на месяц. Получала письма от Миши, в одном была засохшая роза и вместо фотографии – только глаза его, вырезанные из карточки… С осени 29 года, когда я вернулась, мы стали ходить с ним в Ленинскую библиотеку, он в это время писал книгу».

Впрочем, в то время они еще не могли сойтись, оба находились в браке, и Елена даже была представлена его супруге.

В конце 1930 г. Шиловский узнает о том, что у жены появился любовник, происходит объяснение с Булгаковым, после чего писатель дает обещание больше никогда не видеться с Еленой. Мастер и Маргарита попрощались 25 февраля 1931 г. И, действительно, не видели друг друга 15 месяцев, но потом снова встретились в ресторане «Метрополь», инициатором встречи была Елена, и поняли, что больше не могут друг без друга.

В результате развода сын Евгений (10 лет) остался с отцом, Сергей (5 лет) – с матерью. Елена и Михаил поженились.

Булгаков всегда знал, что в его жизни будет три брака, есть легенда, что это ему предсказал А.Н. Толстой, кроме того, цыганка нагадала Булгакову третий счастливый брак.

Едва отпраздновав медовый месяц, Елена становится секретарем и администратором своего нового мужа. За всю семейную жизнь они ни разу не поссорились. Она стала хранителем архива Булгакова, и уже после его смерти именно ее стараниями читатели получили шанс прочитать неизвестные до этого произведения мастера. «Я делаю все, что только в моих силах, для того, чтобы не ушла ни одна строчка, написанная им, чтобы не осталась неизвестной его необыкновенная личность. <…> Это – цель, смысл моей жизни. Я обещала ему многое перед смертью, и я верю, что я выполню все» (из письма Е. Булгаковой брату писателя Николаю Афанасьевичу Булгакову).

В 1940 г. Елена Сергеевна забрала из запасников Новодевичьего кладбища камень «голгофа», лежавший на могиле Н.В. Гоголя на кладбище Данилова монастыря. Этот камень она установила на могиле мужа. При этом могила Гоголя оказалась недалеко от могилы Булгакова. Известна любовь Михаила Афанасьевича к этому писателю.

Е.С. Булгакова была хорошим переводчиком с французского, ей принадлежат переводы романов Густава Эмара, Жюля Верна и книги Андре Моруа «Лелия, или Жизнь Жорж Санд».

В 1961 г. филолог А.З. Вулис посетил вдову писателя, и та дала ему почитать рукопись «Мастера и Маргариты». После рукопись прочитал К.М. Симонов. Первая публикация романа состоялась в журнале «Москва» в 1966-1967 гг. (тираж 150 тысяч экземпляров). Почему так долго? Так ведь роман был не доделан, и Е.С. Булгаковой пришлось подготавливать его к печати.

Прототип Берлиоза в романе Булгакова «Мастер и Маргарита» – Леопольд Леонидович Авербах, который родился в 1903 г. в Саратове, в семье владельца пароходной компании Леонида (Лейба) Исааковича Авербаха, и его супруги Софьи Михайловны (урожд. Свердловой; 1882-1951, между прочим, сестра Я. Свердлова).

Учился в гимназии, но после пятого класса увлекся комсомольской работой и вскоре даже избран членом ЦК комсомола первого созыва. Далее он делает политическую карьеру, становится секретарем Московского комитета РКСМ, в 1920 г. – редактором «Юношеской правды» и в том же году членом РКП(б). Удалось ему поработать за границей по линии Коммунистического интернационала молодежи. Вернувшись, по рекомендации Троцкого, Авербах становится редактором журнала «Молодая гвардия»; кроме того, редактировал газету «Уральский рабочий». Благодаря его стараниям появился журнал «На литературном посту», где Авербах сразу же занял пост ответственного редактора. Был широко известен тем, что не допускал к публикации писателей инакомыслящих, всячески травил В. Билль-Белоцерковского, В. Киршона, М. Булгакова. Неудивительно, что в конце концов он настолько довел Михаила Афанасьевича, что тот «толкнул его под трамвай».

Авербах – один из основателей РАППа, в 1926-1932 гг. – генеральный секретарь ВАПП. До самого ареста в 1937 г. находился на посту первого секретаря Орджоникидзевского райкома ВКП(б) в Свердловской области. Авербаха арестовали по ложному обвинению 4 апреля 1937 г. и расстреляли 14 августа того же года. После смерти Сталина посмертно реабилитирован.

Одним из прототипов агрессивного критика Латунского считается советский драматург, журналист, редактор, критик и писатель Осаф Семенович Литовский (наст. фам. Каган; 25 мая (6 июня) 1892 – 14 декабря 1971).

Как критик Литовский отличился своей ненавистью к произведениям М. Булгакова: «Произведения Булгакова, начиная от его откровенно контрреволюционной прозы и кончая „Мольером“, занимают место не в художественной, а в политической истории нашей страны, как наиболее яркое и выразительное проявление внутренней эмиграции, хорошо известной под нарицательным именем „булгаковщины“».

В первый раз Литовский отметился как ненавистник Булгакова в 1926 г. после публикации статьи о пьесе «Дни Турбиных» и продолжал клеймить писателя в течение всей его жизни и даже после смерти. В начале 1960-х гг. критик написал «сомнительную в отношении достоверности» книгу «Глазами современников», в которой пытался объяснить, чем вызвано его «пристрастное отношение» к Булгакову[3]. Интересно, что «писательский дом», где жил Литовский, в романе «Мастер и Маргарита» Булгаков называет «Драмлитом», Маргарита там учинила погром.

Второй прототип Латунского – Орлинский-Крипс Александр Робертович (1892, Бессарабская губ., г. Оргеев – 1937, г. Владивосток). Имел незаконченное высшее образование, вступил в комсомол, Аарестован в 1937 г., осужден и расстрелян. В 1956 г. реабилитирован посмертно. Вошел в историю литературы созданием термина «булгаковщина» и своим, пусть и косвенным, участием в «Мастере и Маргарите».

Арчибальд Арчибальдович – знаменитый, похожий на пирата заведующий рестораном «Грибоедов», также имел своего реального прототипа, им послужил Яков Данилович Розенталь по прозвищу «Борода» (1893-1966), на самом деле занимавший пост директора ресторанов Дома Герцена, Дома Союза писателей и Дома печати, где его Булгаков, скорее всего, и наблюдал.

О происхождении Якова Даниловича ничего не известно. Во время Первой мировой войны – интендантский офицер, затем работал в Киеве и в 1921 г. перебрался в Москву.

«Он не только знал весь театральный мир, но и вкусы каждого, умел внушить, что здесь именно отдыхают, а не работают на реализацию плана по винам и закускам. Это – начиная с конца 20-х годов. Но и в 60-х элегантная фигура Бороды была знакома посетителям ВТО: в последние годы жизни он работал там и был доброй душой дома», – писал о Якове Розентале Леонид Утесов.

В книге Эдуарда Хруцкого «Проходные дворы» мы также можем найти упоминание о Розентале и Булгакове: «Именно от „Центрального“, минуя памятник Пушкину, и текла шумная, нарядная человеческая река. На берегах ее помещался замечательный ресторан ВТО, где царил знаменитый мэтр, с которого Михаил Афанасьевич Булгаков писал своего Арчибальда Арчибальдовича. Называли его двумя кличками: официальной – „Борода“ и второй, пожалованной ему Юрием Карловичем Олешей, – „Жопа в кустах“. На какую он откликался охотнее, не знаю».

Скачано с www.znanio.ru